Почему нельзя наказывать детей

Нельзя жить в обществе и быть от него свободным. Со времен появления общественного договора государственное устройство основывается на принципе наказания за нежелательное поведение. Нам в этом государстве жить и принцип наказания за проступок должен быть одним из камней мировоззрения, а значит — быть частью воспитательного процесса.

Так, да не так. Начнем с того, что в ожидании наказания изначально нет ощущения безопасности. Для взрослых людей эта «двухходовочка» решается просто, «я не делаю ничего, за что положено наказание, а моя безопасность заключается в том, что наказанию подлежат действия, представляющие опасность для меня». Для этого, во-первых, надо знать свод запрещенных действий и не пересекаться с ними, а во-вторых — быть уверенным в той внешней силе, которая не ошибается и наказывает только за неправильные действия. И, хоть «незнание не освобождает от ответственности», не понимающих этих принципов не наказывают, а лечат. Кстати, дети зачастую не подлежат уголовному преследованию, а если и подлежат — то в меньшей мере. Как раз поэтому.

Однако, вернемся к воспитанию. Выращивая личность, мы преследуем цель развить ее — прежде всего умственно. А изучение внешнего мира это всегда эксперимент. Придите в лабораторию с набором религиозных запретов — и наука остановится. А нашем случае — остановится развитие личности. А это уже само по себе преступление, не юридическое, так этическое.

Всем нужна безопасность. И даже государственная система наказаний нужна для этого. Но закон — для улиц, для внешнего взаимодействия. Самая большая роль семьи заключается в том, что дома — безопасно. Принося принцип наказания, мы превратим дом в улицу. А на улице выживают. Тоже себе развитие, конечно, но очень специфическое, однобокое. Соблюдать законы (и ожидать гарантированного наказанием соблюдения законов другими) надо там. Дверь дома, метафорическая граница между опасным внешним миром и безопасным внутренним, должна быть. Особенно это важно для тех, для кого эта граница не метафорическая (для этого еще надо стать взрослым и осознанным человеком), а самая что ни на есть буквальная.

Конечно, возникает проблема власти. Не подчиниться, раздвинуть границы — для растущей личности это естественно и правильно. Но наказание как неотвратимая безликая сила — не решение этой проблемы. Конфликт власти это прямой конфликт личностей. Можно легко пресечь какое-то действие, можно даже не объяснять причины, и это будет установлением иерархии, прямым, инстинктивным, понятным. Но прячась за абстракцией наказания мы отравляем ребенка обвинением «ты плохой», манипуляцией вынуждаем его «быть хорошим» и при этом лицемерно выдаем свои желания за «так правильно». Как только он поймет, кто формулирует это «правильно» — ваш авторитет одномоментно рухнет вместе со всем «сводом семейных законов». А вам останется только сетовать на неуправляемость «этих подростков».

Но что делать? Как не краснеть от его выходок на людях, как объяснить, что его желание не выше желаний остальных, а истерика — не метод получить мороженое?

Ограничивать все-таки надо, надо дать понимание границ и того, что из нарушение вызывает противодействие. И сталкиваться этим противодействием полезно — обратная связь подкрепляет реальность границ. А если границы неприемлемы — учит договариваться, взаимодействовать. Очень полезные навыки в жизни среди людей. И запреты, в том числе домашние — это вырабатывание этих полезных навыков. Если, конечно, речь идет о конкретных личных границах, а не абстракциях «так правильно».

Но даже власть в чистом виде не является злом. Власть — это сила. И вектор ее может быть направлен на врагов — и тогда, спрятавшись за ней, можно получить восхитительное чувство безопасности. А может и на тебя — и тогда бы будешь уходить от удара, выбирая стратегии эту силу не провоцировать. Не думая, инстинктивно. Мы все такие, вне пола и возраста, просто у взрослых есть еще много другого в голове, а у детей — только инстинктивная тяга к дружественной силе и инстинктивное же избегание силы враждебной. Силовое взаимодействие — это тоже опыт и его лучше получать в безопасной среде, дома.

Всего-то и надо — быть честным. А не «справедливым». Стоит только понять разницу между этими вещами — и все станет на свои места. Тогда и справедливость (настоящая, без оглядки на чужое мнение) появится — как проявление честности. Перед собой, перед родными, перед миром.

Ископаемое

Давным-давно, когда компьютеры были большими — программы были маленькими и состояли из пронумерованных инструкций, которые понимал и выполнял процессор. Потом этим инструкциям придумали короткие мнемонические обозначения и появился ассемблер. И с тех пор ничего не изменилось — ассемблер до сих пор является самым лучшим языком программирования, равноудаленным от машинного языка и языка человеческого.

Но этого оказалось мало и стали появляться языки программирования более высокого уровня — ближе к человеческому, дальше от машинного. Дальнейшее развитие ситуации напоминает историю Вавилонского столпотворения. К настоящему времени существует более двух тысяч языков программирования — универсальных, системных, специальных, экзотических. Какие-то умерли не родившись, какие-то здравствуют и поныне, а какие-то пережили восход и падение, оставшись в истории. Одни языки лучше, другие хуже, про третьи вообще спор идет непроходящий — хорошие они или плохие, до сих пор решают.

Fortran, написанный математиками для математиков, весь двадцатый век наука опиралась на него, как плоский мир на одного из своих слонов. В веке XXI на его место пришел С++, но переход полностью все еще не завершен. Совершенно естественное явление — в самой математике основы не менялись тысячелетиями, с чему бы языку математиков меняться? Однако прославленный ветеран, хоть и неохотно, все же уходит на покой.

В подобном положении находятся и языки Ada (созданный в недрах военного ведомства США) и DRAKON (разработанный советскими инженерами для космической программы). И если где-то на боевом дежурстве еще работают программы на Ada, то свое последнее применение DRAKON нашел в прошивках оборудования «Бурана». Так что списать их на свалку истории — вполне себе закономерно.

В 80-х появился Бейсик — стремительно взлетел и столь же стремительно упал, испортив мышление целому поколению программистов. Сейчас его место в тесном загончике Microsoft Office, но и оттуда его уже выселяют. Смерть уже очевидна и его вялое трепыхание не более чем агония, хотя формально он еще жив.

А еще был кириллический язык Рапира. Его отголоски до сих пор слышны в 1С, но сам язык давно и основательно мертв. Это к лучшему — интернациональные на основе английского все-таки объединяют, а не разъединяют.

Свое время было и у Perl. Вот его уж точно отпели и похоронили, следующая версия настолько изменилась, что теперь это уже другой язык, с другим названием и другой жизнью.

D и Rust толком не появились, Lisp когда-то чуть не сделал революцию в оборудовании со своими Lisp-машинами, но был заброшен. Prolog живет где-то в параллельной вселенной, Modula и Oberon остались в книжках Вирта — ему не удалось сделать из них продолжение когда-то успешного Pascal, сам Pascal вырос в Delphi и выродился во Free Pascal. Lua прячется в своих маленьких нишах, как в складках местности, и выживает в малых группах. Java живет на деньги Oracle, C# иждивенец Microsoft — они умрут, как только корпорации потеряют желание их продвигать.

Языки программирования, как и естественные языки, определяют мышление. И, как естественные, вымирают, когда на них перестают думать и писать. Оставшись в виде какого-то количества «памятников» вымерших технологий, тенденций и витков моды. Образуя ископаемые кладбища.

Соотношение морали и знания в философских учениях

Философия всегда стремилась к достижению границ познаваемого мира. Границы расширялись, философские учения дробились, множились и специализировались. На заре философского познания было только Знание — понимание мира, его устройства, закономерностей и правил. Себя человек рассматривал как часть окружающей действительности и отдельного вопроса отношениям человека с миром не существовало.

Античные философы с равным вниманием изучали физику и метафизику, этику и логику, мораль и основы государства. То было время, когда понимание мира было целостным, интегральным. Где “я” и “мир” были нераздельны. А мораль была таким же предметом исследования, как звезды или медицина. Знание античной философии — это все, а мораль — лишь часть целого.

Аристотель первым выделил Человека, как нечто, создающее Знание, а не просто постигающее его из Мира. И начал изучать это нечто в отрыве от окружающего Мира. Ввел понятия “счастье” и “добродетель”. “Добродетель — это внутренний порядок или склад души; порядок обретается человеком в сознательном и целенаправленном усилии”. Эллинистические философские школы стали первым поворотным пунктом в осознании Человека. Скептики отрицали саму возможность постижения Истины, в отличие от стоиков, которые продолжали искать свое место в Мире, чтобы принять его и не противоречить мировому порядку .

Средние века стали временем религиозной философии. Индийские веды, китайские “100 школ”, европейская схоластика во всех ее видах — изучали мир в свете толкований прежде всего религиозных учений, выдвинувших на первый план взаимоотношения Человека и Бога. И если западная философская мысль прошла этот этап в кабинетах теологов и схоластов, то на Востоке она “вышла на улицы”, стала практической наукой, основополагающей этикой человеческого поведения, в некоторых случаях — даже основой политического устройства.

Однако, чистое “платоновское” познание сохранилось и в агрессивной религиозной среде а, пережив даже мрачные времена “Молота Ведьм”, к началу Возрождения сформировало из понятия “Человек” самостоятельную философскую категорию , а Мораль — внутренний закон — поставило на одну доску с законами физическими.

Гуманистические школы стали “оттепелью” после суровых времен Инквизиции. Они стихийно, но последовательно, разрушали давящее влияние церкви и стали первыми ниспровергателями Бога и религиозной морали. Взамен гуманисты во главу угла поставили Человека, его интересы и его взаимодействие с окружающим миром, включающим в себя божественное. Вопрос происхождения снова стал всего лишь одним из теоретических вопросов, а философская мысль вернулась к “чистому разуму” после темных веков догм и религиозной инерции.

Мораль в виде “общественного договора” вернулась в философию в эпоху Просвещения. Философия снова стала прикладной наукой, а мораль на новом витке развития снова стала рабочим инструментом для формирования общественного порядка. Гоббс , Локк и Руссо обосновали понятия “закон” и “государство”. Просвещение — это время политической философии, время создания основ права, закона и теоретической платформы новых общественных институтов.

Эмпирики и рационалисты, идеалисты, материалисты и дуалисты продолжали между тем изучать вопрос происхождения в чистом виде, но точку в этом поиске поставил Иммануил Кант, обосновавший непостижимость “вещей в себе” в фундаментальной “Критике чистого разума”. И от этого удара философия еще долго приходила в себя, пытаясь найти истину в целом букете направлений — от гегелевского абсолютного идеализма и сурового шопенгауэровского волюнтаризма до кьеркегоровской иронии и всеотрицающего постмодернизма. Нигилизм и анархия подготовили плацдарм для глобальных потрясений.

А мораль? Мораль тех времен стала сокрушительным оружием ниспровергателей. Жесткая эгоцентричная мораль ницшеанского Сверхчеловека теоретически “подковала” главную беду двадцатого столетия — гитлеровский фашизм, преследующий целью полное истребление “всех остальных”, не назначенных жестоким “теоретиком Воли” для жизни в светлом будущем. Не отстал от него и ученик Гегеля, абсолютный либерал Карл Маркс, говорящий о роли философа в изменении мира, и Ленин — практик с чистыми помыслами, ставший организатором Красного Террора. И мир содрогнулся от противостояния абсолютистов.

“Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…” Затем, на обломках дискредитированных идей, философия вернулась в мирное русло. Экзистенциализм, семиотика, структурализм, деконструкция — новые инструменты новой философии первым делом “обезвреживали” идеологические ловушки, способные поднять массы в очередной “крестовый поход” к торжеству разрушения. Философия науки, сциентизм, редукционизм — философия снова обратилась к “холодному разуму”, к изучению мира. Мораль снова стала объективным предметом исследования, но вместе с тем — трансформировалась и стала стражем науки, пресекающим причинение вреда Человеку — даже во имя Истины. Не возникает вопроса о научной ценности исследований, проводимых в концентрационных лагерях Третьего рейха. Потому что в первую очередь это все-таки вопрос этики, а не науки.

В этом состоянии Мораль и ее производные — холодная Этика и подчас спорная Нравственность — находятся в настоящее время. Еще возникают мелкие конфликты врачебной этики с религиозной нравственностью на почве абортов и клонирования. Еще вспыхивают порожденные разными культурами инициативы ниспровергателей нравственности. Но в целом ситуация стабильна — Мораль, не вдаваясь в подробности, относительно успешно оберегает Человечество от главного его врага — философа, определенного Ницше как “…странное взрывчатое вещество, перед которым все пребывает в опасности”.

Современную Мораль интересуют вопросы свободы, неприкосновенности и права. В их практическом, прагматичном смысле. Законы, конституции, принципы судебно-правовой системы, медицины, психологии. Ощутимые, материальные механизмы общественных институтов, призванные охранять всех от немногих, объединяющая основа коллективизма, на котором построено все современное общество. И, наверное, единственный действенный механизм развития этого общества на сегодняшний день. В будущем же… кто знает, каким будет следующий шаг человечества? Философия — наука, изучающая мир в самом широком смысле — развивается непредсказуемо. А Мораль, хоть и является частью этого мира, непредсказуема еще больше, как непредсказуем Человек, самая загадочная и непостижимая философская категория.