Как читать Пратчетта

Интернет полон «навигационными картами» по миру Терри Пратчетта. На этих картах нанесены циклы, персонажи, рекомандации и советы для людей с разными вкусами, подготовкой и заинтересованностью. Авторы этих описаний действительно хотят помочь читателю и, скорее всего, даже не осознают свого пренебрежительно-потребительского отношения к автору.

Я же считаю единственно правильным способом идти по Плоскому миру (а плоский он не из-за каких-то двумерных математических фантазий, а потому, что стоит он на слонах, черепахе и так далее) вместе с его демиургом и первым исследователем. Оставить героя на пороге смерти и, сдерживая нетерпение, углубиться в пасторальные картинки неторопливой деревенской жизни. Не уподобляться к тем «ужасным читателям» (по словам Стивена Кинга), которые перелистывают книгу, чтобы узнать, как именно он выкрутится. Преодоление слабости, заставляющей изнывать поклонников сериала в ожидании продолжения, принесет много вкусного читателю, умеющему видеть короткие отсылки, сшивающие все лоскутное повествование в единый, хотя и очень пестрый, мир. Не говоря уже о том, что радость снова увидеть пропавшего героя сродни радости от встречи старого друга после долгой разлуки.

Но главное, я повторюсь, во всем этом — уважение. Если сэр Терренс Дэвид Джон Пратчетт (многие ли знают это полное имя?) для вас не очередной «стендапер», оптовый поставщие шуток, но живой человек (даже сейчас, когда его уже посетил персонаж с ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫМ ГОЛОСОМ), вы не будете метаться вперед-назад по заранее известному (вам, но не вашему проводнику) маршруту. Вы пойдете с ним, слушая его голос и наблюдая за его творением. Ведь это его маршрут и его мир, а вы здесь только гость.

Так и ведите себя соотвественно, черт возьми!

Сознательные граждане

Эти люди, где бы ни находились, говорили на одном и том же языке. Выражение «традиционные ценности», к примеру, означало, что «кого-то надо повесить».

Братья Карамазовы

«А не замахнуться ли нам, друзья мои, на Вильяма, понимаете, нашего Шекспира?» — Эмиль Брагинский, «Берегись автомобиля».

Смешно и наивно, наверное, мне писать о книге Федора Михайловича нашего Достоевского после того, как все творчество и самую жизнь которого до самой последней малости любовно изучили, вдумчиво упорядочили и подробно разъяснили литературные исследователи. И какие — серьезнейшие знатоки, именитые или сделавшие имя этими своими исследованиями. Вольно же мне, не дочитавшему еще и этой одной книги, в восторженной экзальтации вторгнуться в столь высокоученое сообщество, именно что «замахнуться». Впрочем, в отзыве моем есть только то, что сам я в книге нашел, увидел и приобрел. Для других скажу: не более того, но для себя — и в этом главная ценность — скажу, что и не менее того. Суждение же это много больше говорит обо мне, чем о предмете, о котором другими сказано больше, шире и глубже.

Читать далее Братья Карамазовы

Цветы для Элджернона

Впервые я прочитал этот рассказ лет в 12. Домашний, «книжный» ребенок, я каждую субботу после обеда или утро воскресенья проводил в библиотеке. Неделю за неделей я с азартом золотоискателя просеивал пахнущие бумажной пылью уголки книжных лабиринтов, со вкусом гурмана неторопливо выбирал то, что буду читать на следующей неделе вечерами, лежа на специально сшитом для меня «коврике» под напольной лампой, на которой я всегда отключал одну лампу из двух, чтобы двойные тени не утомляли зрение слишком быстро. Но даже это удовольствие было меньше, чем ходить между полками и предвкушать по названиям, чем окажется то ли иное название на обложке. Читать далее Цветы для Элджернона

Чужая боль

http://www.lib.ru/LUKXQN/lukian49.txt

Сергей Лукьяненко, моралист наш «от фантастики», написал коротенький рассказ о будущем игр. Все всерьез — настоящее оружие, настоящие битвы, настоящие смерти. Много смертей — централизованная регенерирующая система возвращает игроков в строй и они снова берут в руки оружие. Реконструируется все — от самурайских поединков до восстаний в эсэсовских концлагерях. Это Игра…

Но, как водится, рассказ совсем «про другое». Это история о человеке, который не стрелял. Не потому, что не верил в регенерационную систему. А потому что не хотел причинять боль. Смерть стала обратимой, но боль оставалась. Ее можно было выключить, как лампочку, и этим окончательно превратить жизнь и смерть в игру — бесцельную и бессмысленную настолько, что появляется желание нести смерть по-настоящему.